В этой рубрике мы рассказываем о новых заметных книгах, которые вышли за последние месяцы в тамиздате. Среди новинок первого выпуска — романы Леонида Бершидского, Дмитрия Быкова и Ани Макеевой, поэзия Александра Дельфинова, сборник исторических работ, посвящённых будущему, и антология текстов об утраченном доме. Рубрику ведет Лев Оборин.
-
Неизвестное через неизвестноeLiterature Without Borders, 2026Иван Барно
Первый сборник поэта, живущего в Крыму и пишущего по-русски и по-украински. Диглоссия здесь проблематизируется («в начальной школе я написал слово „серце“ через „д“ — воспитательница спросила маму, знаю ли я язык, из которого говорю, — она не нашлась, что ответить»), активно используется (стихотворение может начаться на русском и закончиться на украинском) и становится частью лирического сюжета. «Неизвестное через неизвестное» — это формула для осмысления и описания любви, и она делает из языкового барьера, казалось бы непреодолимого, пространство перехода и соединения. «мы целовались — / обменивались речами, / исследовали / прошлые любови, договаривались о переходе, о / нахождении общего языка: / предчувствие сказанного слова, память о / сказанном слове, наконец, / сказание слова». Любовное переживание — всякий раз неизвестное, даже если есть «прошлые любови»; ранее будто незнакомые слова и категории притягиваются друг к другу, подобно любовникам. Долгие строки делают тексты Барно почти стихотворениями в прозе, эссе, где эротическая речь мягко трансформируется в политическую, причем с большим остроумием: «распущенные руки формируют крепость — вожделение защиты от короны империи: покушение на сторонний член и есть колонизация». Иногда, впрочем, Барно переходит к более аналитической речи, в которой чувствуется внимание к письму Аркадия Драгомощенко и Дениса Ларионова и склонность к нестандартной квазиафористике.
-
Проверено на животныхFreedom Letters, 2026Леонид Бершидский
Роман Леонида Бершидского основан на многих мемах последних лет — от памяти о пандемии ковида до расхожих и несбыточных сценариев гражданской солидарности, приводящей к благотворным переворотам. Бершидский задействует многие ходовые тропы дистопической фантастики: некоторые, кажется, прямиком из «Черного зеркала». В романе сходятся три сюжетные линии, помеченные как «Вороны», «Крысы» и «Собаки»: в первой российскому авторитарному правителю, который, понятно, кого-то сильно напоминает, угрожают птицы (и паранойя заставляет прозревать в этом вражеские диверсии); во второй увлеченная исследовательница открывает, какие страдания испытывают подопытные животные, и становится лидером сопротивления; в третьей — наименее, пожалуй, удачной — функционер всесильной немецкой IT-компании, следящей за всеобщим счастьем и всеобщей же покорностью, понимает, что занимается чем-то не тем. Последние две истории любопытно читаются на фоне реальных новостей о сотрудниках ИИ-компаний, увольняющихся, чтобы не участвовать в уничтожении человечества. Интересный ход Бершидского в том, что антиутопия вот-вот перерастет в утопию — но протагонист одной из ветвей романа не позволит этому сбыться. Может быть, даже не нужно читать роман, чтобы угадать, какая именно часть сюжета (то есть какая страна и какая политическая реальность) испортит человечеству праздник эмпатии и солидарности.
-
Черная речкаFreedom Letters, 2026Дмитрий Быков
С Черной речкой, как замечает Дмитрий Быков, классическая русская литература встречалась трижды. Есть петербургская Черная речка, на льду которой стрелялся Пушкин, есть Валерик, при котором сражался Лермонтов, есть речка Черная в Крыму, о битве при которой написал свое единственное выдающееся стихотворение Лев Толстой. В новом романе Быкова «Черная речка» — название государственного проекта по своевременному выдворению гениев за границу. Идея о том, что Россия в мировом организме — матка, выталкивающая гениев во внешний мир, одна из любимых у Быкова: она повторяется в его стихах и публичных выступлениях последних лет, роман же становится поводом выразить эту мысль максимально подробно. Роман, как писал Пушкин, требует болтовни, которая в нем важнее фабулы; вот и «Черная речка» — роман идей, множества заметных мыслей, с которыми здесь монтируется спекулятивный постмодернистский сюжет о Пушкине, который не погиб на дуэли, а был наконец отпущен на свободу, поселился во Франции, дожил до преклонных лет, написал всего Мериме, часть Некрасова и даже почти всего Рембо. В популярной интернет-байке улизнувший под видом гибели Пушкин становится Александром Дюма. Быков избегает соблазна направить его по этому пути: слишком тут велики разница темпераментов и уровень мыслей. Зато главной любовью Пушкина оказывается Жорж Санд, она же Татьяна, она же выпускница Царскосельского лицея Николай Корсаков, а вслед за беглым поэтом через Черную речку переходят другие персонажи школьного учебника.
В «Черной речке» есть и еще одна склейка. Мотив побега, эскапизма свойственен не только быковской прозе (так или иначе он присутствует в «Орфографии», «Эвакуаторе», «ЖД»), но и русской литературе вообще — и Быков, рассказывая о тайной машине эмиграции, не только создает прозрачные аллегории нынешних событий вплоть до войны России с Украиной (которой соответствует подавление Польского восстания 1863–1864 годов) и взаимной нелюбви уехавших и оставшихся, но и пишет филологический роман, укорененный в русской литературной мифологии. Его будет приятно читать и студенту-словеснику, который опознает здесь множество прямых цитат, и читателю поквалифицированнее, который увидит массу отсылок к нетривиальным текстам (от Николая Глазкова до Пелевина) и историям циклического литературно-репрессивного процесса (Булгарин, подслушивающий допросы декабристов в тайной комнате, реинкарнирует через век с небольшим в Петра Павленко, который развлекался таким же способом). Пожалуй, главная примета филологического романа — многочисленные отсылки к Владимиру Набокову: в любви Пушкина и Татьяны, пронесенной от отрочества до старости, отзывается «Ада», а набоковские конъектуры к пушкинским черновикам разрастаются до двух полновесных глав «Онегина», выполненных онегинской строфой (правда, с невозможными для Пушкина ассонансами). Наконец, в еще одной традиции филологического романа, важнейшая подсказка ко всему сюжету — альтернативное его прочтение — дана в аннотации к книге (и несколько раз подтверждена в репликах Пушкина, данных курсивом): «А может быть, все это только галлюцинация смертельно раненного». Так Черная речка становится еще и Совиным ручьем.
-
Мы так смеялись...ISIA Media, 2026Юрий Векслер
Новая книга одного из ведущих специалистов по творчеству Фридриха Горенштейна — в первую очередь мемуарная еврейская история советской юмористики: ее герои — Райкин, Ширвиндт, Горин, Жванецкий, Арканов, Гафт; еврейский юмор в этой истории вынужден взаимодействовать (иногда весьма продуктивно) с тем фактом, что еврейская тема в Советском Союзе находилась под негласным полузапретом, в публичном дискурсе выглядела — или подавалась — как неудобная или даже неприличная. Латентный советский антисемитизм здесь фон, оттеняющий юмор; сам юмор — герой, обреченный на постоянное и все же оптимистическое выживание. С точки зрения композиции книга производит странное впечатление: Векслер начинает рассказ о ком-либо, потом вдруг обрывает повествование и пишет что-нибудь вроде «Продолжение следует на странице 243» или «см. ниже». Зачем так делать — нам осталось неясно, книга все-таки не гипертекст с мгновенными ссылками и не первая полоса «Нью-Йорк таймс». Впрочем, хаотическое ощущение создают и другие авторские решения: внезапные переходы от нарратива к, скажем, стенограмме коллективного выступления или цитате из Довлатова на всю страницу; набранные разными шрифтами основной текст и анекдотические вставки; обилие фотографий — порой весьма интересных, а порой необязательно-бытовых и не всегда снабженных пояснительными подписями.
-
Птицы уходятVirgola Press, 2026Александр Дельфинов
В предисловии к книге Александр Дельфинов рассказывает о своем первом опыте столкновения с системным, институциональным насилием, которое, по его неоригинальной, но вполне справедливой мысли, и формирует психику родившегося и выросшего в России человека. Типологически сопоставляя себя с советскими диссидентами, Дельфинов, как и они, не ограничивается только «гражданской лирикой». Конечно, здесь важное место занимают бескомпромиссные стихи о войне России против Украины — ламентации, баллады, блюзы. Они используют тропы, ставшие уже ходовыми (например, о нескончаемом феврале: «Ракета взрывается прямо в центре Херсона / 365-го февраля»), — но и жестоко переиначивают материал классической поэзии («В автобусе пустом я ехала домой, / С пробитой головой, с обугленной спиной / Я ехала домой»), и развенчивают казенный язык циркуляров и пропаганды «Радио тысячи московских холмов», за которым скрывается реальность убийств, и создают на этом жестоком материале картины, полные сюрреализма и сарказма. И, наконец, показывают, насколько близко война к автору: «Когда умирают дети друзей, / Что-то в мире безнадежно сломалось».
При этом стихи, описывающие воспоминания советского детства, показывают, что сломалось гораздо раньше. Идиллия быстро рушится, а некоторые, вполне бытовые воспоминания показывают, что ребенок, который потом станет эмпатичным поэтом, готов воспроизводить логику травли. Показательно сравнить дельфиновскую работу с практикой Льва Рубинштейна, который на материале советского детства производил антропологическую работу по снятию (но ни в коем случае не уничтожению) той ностальгической пелены, которая покрывает эту тему; если у Рубинштейна был постоянный персонаж — друг детства Смирнов, то у Дельфинова Смирнов — отпочковавшееся альтер эго автора (Смирнов — настоящая фамилия поэта). Насилие над личностью, производимое государством, политикой, секс-индустрией, даже общим депрессивным настроем, остается в этих стихах неотвязной темой. Невроз основан на страхе перед тем, что с личностью можно что угодно сделать, — и этого страха меньше не становится. Само название сборника «Птицы уходят» — из ответов раннего ChatGPT, которого спросили, кто такой Дельфинов, и он выдал несколько несуществующих названий. Одно из которых реальному Дельфинову так понравилось, что он решил сделать галлюцинацию былью. История ли это с хеппи-эндом? Не факт.
-
Историки о будущем Überbau, 2026
В этот сборник вошли статьи о предмете, вроде бы историкам противопоказанном. Тем не менее (воспользуемся формулировкой составителя Андрея Олейникова) «одержимость будущим становится сегодня настолько тотальной», что историческая экстраполяция позволяет что-то важное о нем сказать — в том числе обращаясь к тому повороту модерна, на котором будущее вообще стало концептуальной категорией. При всей этой одержимости отсутствие пресловутого «образа будущего» — по крайней мере, позитивного, отличного от глобальной радиоактивной свалки, — представляется особенно любопытной проблемой: как пишет один из авторов сборника Итан Клейнберг, современность отличается практически полным истощением социального воображения. Люди устали, милорд.
Часть работ, вошедших в сборник, хорошо известна западному читателю — например, программная работа Золтана Болдижара Симона и Марека Тамма «Исторические будущие» и статья Марка Фишера «Что такое призракология?» (более привычный, пусть и калькированный вариант фишеровского термина, «хонтология», давно стал частью гуманитарного обихода). Эти статьи подходят к будущему с разных точек зрения: они говорят о разрыве модерного единства будущего и прошлого, об уязвимости исследовательской позиции перед соблазнами и насилием колониализма, о роли историка и визионера в ситуации перманентного кризиса. Российская историческая мысль представлена статьей Лины Книжник «К горизонтам исторических ожиданий», полемизирующей с положениями Светланы Бойм о наличии «реставрирующей» и «рефлексирующей» ностальгии: по Книжник, эти положения ничего не объясняют и не показывают, как осмысление ностальгии может быть продуктивным для политического анализа. Книжник полагает, что ностальгия может быть и средством «темпорального протеста»; в отношении ностальгии по политической предсказуемости и политическому достоинству это, возможно, правда.
-
Листья мяты, растущие из головыСинтаксис, 2026Юрий Левинг
В этой книге собраны стихотворения филолога Юрия Левинга за несколько десятилетий. По преимуществу это верлибры, но иногда Левинг обращается к регулярному стиху, который в более лирическом ключе напоминает о Михаиле Гронасе, в более социальном — о Елене Фанайловой. Наиболее интересны композиции, в которых просодия свободного стиха сочетается со строфической упорядоченностью: каждое четверостишие, трехстишие или десятистишие — упакованная мысль. То, как эти блоки, которых в одном тексте может быть четыре-пять, а может несколько десятков, складываются в общую картину, заставляет вспомнить о принципе сериальности в современном искусстве. Левинг любит перечислять, и из перечислений рождается иронический парадокс: «Приличная смерть — / неделя плача в Фейсбуке / с репостами. // Хорошая смерть — / три дня воспоминаний в Фейсбуке / с эмоджи-пичальками. / Нормальная смерть — два дня меланхоличных рефлексий / в Фейсбуке. // Солидная смерть — / объявление в траурной рамке / на последнем развороте городской газеты. // Плохая смерть — умер и сам не заметил».
Обратный хронологический порядок, в котором выстроена книга, позволяет совершить путешествие во времени — из катастрофического в докатастрофическое, от времен двух войн и пандемии до времени свободных путешествий, когда казалось, что нужно лишь сказать о нескольких открывшихся только тебе, подаренных только твоему зрению частностях. «Во время ливня / трассирующие веревки / прозрачных пуль / при попадании в брусчатку / отскакивают / шальным пунктиром / исчезают / как поплавки / сорвавшиеся с лески» — сегодня это читается иначе, чем десять лет назад; равно и поэтизированные подробности гибели Марии Стюарт или Юрия Гагарина в 2026-м, изнутри читательского микрокосма одновременно обостренных и притупленных чувств выглядят совсем иным шок-контентом, чем в 2013-м. Впрочем, со смертью — или с расхожим, дефолтным почтением к ней — Левинг вообще бесцеремонен. Напоминания о ней разрывают ткань медленного, меланхоличного письма. В этих разрывах поэзию Левинга хочется сопоставить с работой Андрея Сен-Сенькова и Федора Сваровского: всем троим присуща способность рассказать об известном факте так, что читатель будет еще несколько секунд смотреть в пустоту.
-
«Сталин думает о нас». Хрестоматия для первоклассников «Родная речь» (1949): комментарийFreedom Letters, 2026Олег Лекманов, Роман Лейбов
Двое прославленных филологов (одного из которых — Лекманова — российское государство объявило «иноагентом») написали комментарий к учебнику, определявшему начальный круг чтения и даже круг понятий советского первоклассника позднесталинского времени; комментаторы выдвигают рискованную, едва ли проверяемую, но заслуживающую внимания гипотезу о том, что учебник мог оказать прямое влияние на учившихся по нему представителей нынешней власти. «Родная речь» воспроизводится в книге репринтно, от стихотворения Михалкова про вечно думающего о советском народе Сталина (Лекманов и Лейбов разберут и эту мифологему о неспящем вожде) до михалковского же гимна Советского Союза: между этими двумя текстами — рассказы о школе и семье, труде и животных, городе и деревне, правилах гигиены и пионерлагерях. И, конечно, о возвышающемся надо всем этим добром божестве Сталине. Тексты классиков в «Родной речи» не только донельзя идеологизированы контекстом, но и испорчены изъятиями (например, любых намеков на религию) или добавлениями. К стихотворению Плещеева составители «Родной речи» ничтоже сумняшеся дописывают строфу, в дореволюционный текст Соколова-Микитова о лесорубах добавляют, что они колхозники. Толстому приписывают сентиментальный текст, которого он никогда не сочинял, отрывки из Одоевского или Некрасова вынимают из контекста — причем контекст этот бывает таким, что его восстановление придает учебнику макабрический характер. Слишком изысканные рифмы срезают. Тезис о вине русской классики в идеологизации населения всё это, кажется, корректирует.
Лекманов и Лейбов подошли к своей задаче и с обычной филологической скрупулезностью, которая часто уводит их в сторону от непосредственно комментируемого текста, и с остроумием, подчас едким (так, после панегирического текста «Что сделано по заветам Ленина» следует напоминание о терроре, которому как раз по этим заветам было подвергнуто советское население). Очень интересны замечания о «природно-грамматическом» каноне советской литературы, этаком «лесном гетто», в котором жили рассказы Пришвина, Бианки, Паустовского, — и о том, что в советской анималистике у животных были особые и устойчивые психотипы (унаследованные, видимо, еще из дореволюционных текстов); большое впечатление производит кода всего комментария — подробный микроанализ «сталинского» гимна СССР. Но главное достижение комментаторов в том, что они сумели восстановить сюжетную логику учебника: отдельные тексты, пришедшие в «Родную речь» из совершенно разных источников, подхватывают задачу идеологического воспитания друг у друга, и найти в этой цепи зазор помогает только (пост)ироническое остранение. Так что не случайно книга завершается эссе Льва Рубинштейна о «Родной речи» — в одном из своих последних текстов поэт сопоставляет нормативные тексты учебника с реальными, живыми событиями собственного детства.
-
Вещички большие и малыеshell(f), 2026Аня Макеева
Книга Ани Макеевой — сборник рассказов, объединенных одной героиней по имени Марина. Она бросает театральный институт, в котором возник нездоровый культ личности Мастера, и становится писательницей. Она живет с родителями, которые из милых людей на глазах читателя превращаются в абьюзеров. Она мечтает уехать в Америку и любит старые вещи. Вокруг вещей, собственно, и строится повествование, балансирующее между фикшеном и автофикшеном: возникают то Духи, то Ремень отца, то Красная Куртка. То, в качестве оммажа другой книге про жизнь, портретируемую в вещах, — Чемодан. Впрочем, ориентируется Макеева не на Довлатова, а скорее на Мещанинову и Горбунову.
Каждая вещь здесь уводит в свою сторону, к краю, за которым реализм превращается в фантасмагорию: ремень уносит в страну опасных грез, разбитый айфон позволяет выйти из ситуации тоталитарного унижения; впрочем, «вещью» может быть и переписка в ВК — документация прогрессирующего безумия навязчивого собеседника. Инвариант сюжета у Макеевой именно такой: нагнетание патологической ситуации и резкий волевой выход из нее, по заветам Цинцинната Ц. Итоговым же эскейпом, после которого осиротевшим бестолковым вещам придется искать себе новых владельцев или дружно идти на Авито, представлена эмиграция, — и здесь, в конце книги, читателей ждет непредвиденный поворот.
-
Мальчик ЮраИздательство магазина «Бабель», 2026Давид Маркиш
Когда-то Юрий Олеша стал первым читателем прозы Давида Маркиша. Много лет спустя Маркиш выпускает роман об Олеше, который из обычной биографической прозы быстро превращается в фантасмагорию; собственно, «вольные фантазии из жизни» того или иного исторического деятеля — обычный для Маркиша метод. Источником фантазий становится поразительный мир Одессы рубежа 1910–1920-х, породивший «южную школу», и гораздо более тяжелый литературный мир Москвы 1930–1950-х. На страницах романа кроме «мальчика Юры» есть и Катаев, и Ильф с Петровым, и Бабель; их истории вписаны в большую историю, о которой Маркиш по праву старого антисоветчика пишет с постоянной и недоброй иронией.
Разумеется, считать этот роман документальным нельзя — хотя достоверных деталей в нем масса (вплоть до того, что Олеша в самом деле шутил про остров Борнео — вероятно, у него и позаимствовали эту шутку Ильф и Петров). Если в персонаже Моне Ривкине дан ближайший друг Олеши и Бабеля писатель Вениамин Рыскинд (Рискин), то ашхабадский собеседник Олеши Кубат — что-то вроде двойника писателя, обретшего ту свободу, которая главному герою не покорилась. Вставки же о том, как Олешу то и дело милует Сталин (написанные, кажется, не без оглядки на «сталинские» пассажи у Гроссмана и Солженицына), конечно, сугубая авторская мифология.
Стиль Олеши сложен, но в то же время воздушен. К стилю Маркиша второго определения применить нельзя: это плотная проза, не без нагромождений и анахронизмов, но и разделяющая олешинскую любовь к метафоре. Кроме того, в письме Маркиша много доверия к обобщающей сентенции. Это придает роману нравоучительный характер, чего Олеша, кажется, сторонился.
-
ШелкопрядSandermoen Publishing, 2026Анна Мосьпанов
Бульварный роман — уже не сюрприз для тамиздата: в первую очередь это признак здоровья. Анна Мосьпанов, осознавая условности и штампы жанра, сама же устами своей героини их проговаривает. Значит, имеется сорокалетняя профессорка-славистка Катя в университете Монреаля, эмигрировавшая давным-давно, у нее есть муж профессор-скандинавист Эрик, двое детей и подруга Зоя со сложной судьбой и простоватой речевой характеристикой. У Эрика речевая характеристика настолько непроста, что он специально выписывает из русской литературы слово «челядь» и потом его употребляет. Имеются разные стереотипы о браке в среднем возрасте; муж даже не то чтобы охладел, а всегда был холодным, и желание отдаться ему в общественном месте быстро сменяется раздражением по поводу его общей невнимательности, занудства и сомнительной мужской силы (этакий канадский Каренин). Ну и имеется пара кандидатов на интрижку: фотограф из Нью-Джерси и таджик-гастарбайтер Сафар, с которым Катя знакомится на Тенерифе, сразу обратив внимание на его могучий торс с капельками пота. Так, разговаривая сама с собой и обращаясь к себе то по мужниной, то по девичьей фамилии, Катя движется в сторону прелюбодеяния — но не у нее одной нечиста совесть. Страницы романа озаряются звоном пощечин. С лица рассказчицы осыпается интеллигентность: приоткрывается истеричка с легким амбре бытовой ксенофобии. Градус мелодраматизма повышается благодаря неожиданным трагическим флэшбекам. В общем, говорить, казалось бы, не о чем, а вот же, мы уже с увлечением пересказали полромана. Пейдж, что называется, тёрнер. Если же говорить серьезно, то такую литературу, вероятно, нужно судить по законам, которые я плохо знаю, — зато хорошо знает ее аудитория. Можно надеяться, что ей книга понравится.
-
Номер дома Vidim Books, 2026
В ситуации эмиграции дом — максимально проблематичная категория, и антология 24 авторов строится ровно на осознании этого факта. Что такое дом, как мы его потеряли, как мы его помним, можно ли найти новый? Обо всем этом — сборник эссе и рассказов «Номер дома»; среди авторов — Дмитрий Глуховский, Егана Джаббарова, Дмитрий Быков, Полина Барскова, Елена Фанайлова, Олег Кашин, Елена Костюченко; венчает книгу новая пьеса Владимира Сорокина. Тексты, соответственно, весьма разные: у Глуховского — ностальгическое, стилизованное «под старину» эссе о доме дедушки и бабушки, в который невозможно окончательно вернуться; у Фанайловой — собранный из переписок текст о том, что дом — это тоска по любимым и тревога за них. Полина Аронсон пишет о том, как современные технологии (позволяющие обменяться домами на время) вынуждают «стандартизировать уникальность», то есть лишать дом чего-то самого главного; Антон Долин — о том, как потеря дома в современном кино перекликается с его жизнью. Некоторые авторы подходят к теме со стороны своих исследовательских занятий: так, Полина Барскова рассказывает о судьбе Ивана Елагина (одного из поэтов второй волны эмиграции, поколения ди-пи, которых она сейчас изучает), терявшего дом не раз и не два, а Михаил Ямпольский — о мотиве утраты дома и возвращения на родину у Хайдеггера и Целана. Фикшн собран во второй части книги: отметим здесь рассказ Дениса Ларионова, в котором житель лагеря для беженцев, изранившись о металлический забор, вынужден разорвать на бинты футболку с надписью «Мы ни на что не влияем». Примечательно, что во многих текстах возникает мотив виртуального путешествия домой по гугл-картам: отчаянное хождение по застывшим улицам по ту сторону непроницаемого стекла.
Несмотря на все эти различия, у сборника, пожалуй, есть общая тональность — горечи, но не беспросветной; выбивается только последний раздел «2-й тупик», где опубликован рассказ Анастасии Режепп (здесь Дом — прозвище вибратора) и сорокинский «Фиолетовый снег» — характерная для него фантасмагория, превращающаяся из симуляции «нормальной» драмы в ритуальный экстаз. Наконец, в сборнике есть и рассказ об украинском доме: героиня «Как что?!» Илоны Волковой не может решиться покинуть свою квартиру в Харькове (на улице Достоевского, ныне Силикатной) и буквально врастает в нее. Текст, написанный из этой перспективы, странно было бы не увидеть в сборнике — хотя часть других текстов на его фоне выглядит легковесно.
-
Песни и сны народов эсэсэрLiterature Without Borders, 2026Валерий Нугатов
Валерий Нугатов, один из лучших переводчиков французской и англоязычной трансгрессивной прозы, несколько лет работал как поэт с серийными текстами, варьирующими ad nauseam языковые штампы и созвучия; в интернете он выступал под маской «Дедужго Хоссана» — пародийной сущности, основанной на убитом в 2013-м криминальном авторитете. Дед Хоссан изъяснялся до крайности искаженным языком и, как и его создатель, подвергал всякий идеологический дискурс каустическому сомнению. Теперь оба амплуа Нугатову наскучили: в одном из стихотворений нового сборника он, перефразируя Пушкина, пишет: «мне списочный верлибр надоел / им пишет всяк по моему почину»… Новый Нугатов задействует богатые возможности традиционной силлаботонической просодии: в «Песнях и снах народов эсэсэр» можно услышать отзвуки Георгия Иванова, Галича (с его нарочитой ездой по пропагандистским штампам), Бродского, Алексея Цветкова, ранних стихов Романа Осминкина. Нугатов высвобождает потенциал шутовства, по-прежнему содержащийся в звонкой рифме («новая вакцина / действенней рицина // мягко прогремел / экоартобстрел // с подлинной заботой / о тебе двухсотый // строит инженер / свой имажинер»), — но шутовство это получается невеселым. В этих стихах можно увидеть страшные картины полей жестокой и бессмысленной войны — и общества, привыкшего к аду, который оно само и воспроизводит («так и не скажешь что в аду / вот-вот начнется перекличка»).
-
Девочки и институцииOne Book Publishing, 2026Дарья Серенко
Первое издание этой книги вышло и снискало успех, когда Дарья Серенко не была еще ни политической эмигранткой, ни «иноагенткой», ни одной из самых заметных антивоенных активисток. Новое издание «изменено и дополнено авторкой в соответствии с духом времени». В том числе появилось «предисловие от девочки, выросшей из своих институций», в начале которого кратко и бескомпромиссно перечисляются страшные итоги пяти лет, прошедших с 2021-го: война, погибшие в тюрьмах оппозиционеры, репрессии против квир-людей. Но здесь же говорится и о сопротивлении — не массовом, но громком, начавшемся в первые же часы после 24 февраля 2022 года (Серенко принимала в нем прямое участие, став одной из создательниц «Феминистского антивоенного сопротивления»). В новом издании книги появилась и подборка анонимных историй о том, как сотрудницы культурных госучреждений протестуют против войны. «Я хочу, чтобы вся наша девочковая коллективная невидимая работа, которую мы делаем в невыносимых условиях, стала видимой. Чтобы вынужденная анонимность слетела с нас, как тяжелая маска». Однажды это произойдет — в хорошем, разумеется, смысле.
Костяк художественного текста — собрание историй о внутреннем мире бюджетных учреждений культуры — остался прежним. Этот мир, в порядке остранения, героине-авторке то кажется диким, то вызывает у нее волнение сопричастности — не только конкретной галерее или библиотеке, но и всей институционально манифестированной культуре, культуре-ритуалу, сквозь который проглядывают незаметные обычно лица живых людей. Остранение особенно хорошо работает в порядке шока: «Дни, когда в твоем офисе к власти приходит горе, — самые ясные и светлые дни, если ты работаешь на государство. Ты смотришь в глаза человеку, с которым случилось необратимое, и чувствуешь, как все вокруг превращается в жалкую декорацию, в картонные стены, которые вот-вот рухнут, стоит только взглянуть на них с иной оптикой».
Перечитывание «Девочек и институций» породит, вероятно, разную реакцию у русскоязычных и нерусскоязычных читателей. Первые ощутят горькое узнавание и ностальгию: да, во многом жизнь московских довоенных музеев, библиотек, выставочных пространств функционировала благодаря гуманитарным «девочкам», вписавшимся в эти истории ради хоть какого-то заработка по профилю — и сумевшим в обход множества бюрократических препятствий создать интересные и жизнеспособные проекты. Все это схлопнулось, ушло навсегда, и есть более срочные и серьезные поводы для жалости. Вторые же читатели соприкоснутся с довольно удивительным и причудливым миром, в котором национальная специфика соседствует со вполне интернациональными мотивами прекарности и замалчивания женского труда. «Культура иерархична, как путинская вертикаль, объясняют нам, и на вершине иерархии стоит художник (вероятнее всего, мужчина или женщина из семьи потомственной гуманитарной интеллигенции), а у подножия его пьедестала суетятся девочки: подносят краски и кисти, служат музами, убирают помещение для выставки, готовят еду, заполняют бланки строгой отчетности, подделывают статистику посещаемости людей и животных, работают в бухгалтерии, садятся в тюрьму в случае растраты» — из предисловия Ксении Псевдонимовой; думается, тут, несмотря на войну, мало что поменялось. Слово «девочки» — самоназвание, обозначающее общность, становящуюся почти единым организмом: девочке может быть сколько угодно лет, ее могут провожать на пенсию. Даже камера видеонаблюдения может быть девочкой. Еще один интернациональный мотив — борьба с ветряными мельницами. В перерывах между ударами лопастей получается произвести что-то не просто достойное (например, хорошую выставку), но и трагично остроумное, становящееся символом и перерастающее сиюминутную нужду, — например, показать начальству фото несуществующих посетителей: «…девочки велели охраннику закутаться в пушистый платок и сесть на стул. Так у нас вышло драматичное фото пустого зала с одинокой женщиной в платке».
-
ТаймеMeduza, 2026Василий Чернышёв
Небольшая повесть поэта Василия Чернышёва — об эмиграции в 2022-м, мыканьях по Грузии и Польше и коротком возвращении в Москву в 2025-м. История совершенно банальная, но ее спасает письмо, замечательное своим вниманием к связи языка, времени и душевного состояния героя. Грязь и неустроенность описаны грязными и неустроенными словами; нежность к оставленной в Москве любимой девушке подана на лирической высоте. «Тайме» — сокращение от «тайное место»; тайным местом становится вся Москва до 2022-го; возвращение туда в 2025-м показывает то, чего многие новые эмигранты до сих пор не знают: больше нет ни того города, ни тех мест, ни того языка. «Вечером приходят друзья, похожие на клубок цветных ниток», — воспоминание о прошлом; так вот, этих ниток тоже больше нет. Остается только в недоумении задавать инфантильный вопрос: «Как же всё могло вот так проебаться?» Чернышёв проходится по многим топосам-мемам дискурса «уехавших и оставшихся», от эмигрантских клоповников, ставших на несколько месяцев культурными плавильными котлами для очень разных и очень странных людей, до сакраментальных московских Патриков и «Вкусно и точка». Есть и менее очевидные детали — например, изображен Московский поэтический слэм, который в повести называется «Схлёст» (и это очень неплохое слово). В обоих временно-пространственных пластах лирическое повествование Чернышёва время от времени сворачивает в сторону макабрической фантасмагории — здесь можно сопоставить «Тайме» с другим удачным эмигрантским текстом, «Травмагочи» Динары Расулевой.
-
Волшебная страна и ее окрестностиVidim Books, 2026Николай Эппле
Красочное переиздание замечательного путеводителя по английской сказочной литературе, которую Николай Эппле понимает как единое пространство, волшебную страну, части которой сообщаются между собой: Кэрролл, Грэм, Льюис, Толкин, Роулинг и другие (несколько выбивается из этого ряда эссе о Честертоне). Волшебная страна — не только сказочная литература, но и ее основная тема: английские авторы особенно преуспели в сотворении вымышленных миров, в которых читателю хочется остаться — причем читателю любого возраста, Эппле специально подчеркивает, что речь не только о детях, и сочувственно цитирует Алана Александра Милна, говорившего, что «невозможно написать книгу, которая понравилась бы детям, если автор не пишет в первую очередь для самого себя». За литературой fairy возвышается здание всей британской традиции, чей фундамент — и в англосаксонских сказаниях, и в артуровских легендах, и в христианстве (христианские корни очевидны не только у «Хроник Нарнии», но и у легендариума Толкина, и у «Гарри Поттера»). Начиная прослеживать единую традицию с Джорджа Макдональда, Эппле показывает ее непрерывность вплоть до современности (когда она начинает пародироваться, как у Пратчетта). Отдельно в его эссе говорится о переводах на русский язык.
-
Lev OborinA poet, literary critic, translator, and editor-in-chief of The Tamizdat Review. He has authored eight collections of poetry, a collection of reviews, and a book of poetry for children. His poems and articles have been published in Poetry, International Poetry Review, Gazeta Wyborcza, Novy mir, Novoe literaturnoe obozrenie, Vozdukh, and other outlets. He has served as an editor of Polka, a website dedicated to Russian literature. Oborin holds an MA from the University of California, Berkeley, where he is currently pursuing a PhD. He is a recipient of the Andrei Bely Prize for his criticism (2021).
