Можно ли писать о самых болезненных вещах и при этом радоваться морю, птицам и цветущим кактусам? Елена Костюченко публикует рассказ о писательской резиденции в Испании: в нем — работа над книгой, страх за близких и редкие мгновения, открывающие просвет в другую жизнь.
Я живу в доме, который отдельно от главного корпуса. Я не очень хочу кого-то видеть.
Один из дней я притворяюсь, что у меня головная боль, и не иду на обед. За ужином у меня правда начинает болеть голова и болит весь следующий день. Здесь надо осторожно с притворством.
Сразу за моим домом — обрыв, заросший плотной зеленью, и маленькая бухточка. В первый день я подошла к краю обрыва и увидела, как в бухточке плещется голый мужик. Сразу стало радостно.
Если плыть голой, проплываешь в три раза больше. Я доплыла до самого буйка и хлопнула ладонью. Буек желтый, пластиковый, на нем нарисована перечеркнутая рука, по ней и саданула.
Вода холодная, говорят, она нагревается только в июле.
Моя сестра звонит и говорит, что будет уезжать из России. Она журналистка-расследовательница, ей страшно так, что она начала лысеть. Ей 36 лет. В России остается мама, ей 79 лет, она будет доживать свою жизнь одна. Смиряться с этим я не хочу, маму переубедить нереально — да и жестоко, если честно. Получается, революция — самый реалистичный вариант, в котором мы снова оказываемся вместе. Это пиздец смешно.
Писала сегодня, как предавала свою подругу. Потом писала, как меня пытался изнасиловать один чувак.
За ужином спорили, чем автофикшн отличается от мемуара. Мне кажется, любой мемуар — автофикшн. Память постоянно переписывает себя, наши истории сдвигаются во времени и получают совсем другие концовки, кульминации, смыслы.
В пакетиках чай из трав — Афродита, Диана, Посейдон, Никс. Вспоминаю советские/российские санатории – там тоже у чаев были волшебные названия. Еще есть вербена. И пуэр. На территории растет розмарин — для памяти, лаванда — для радости сердца, чабрец — для храбрости, пижма — для выкидышей. Есть еще герань, довольно бесполезная, но красная, торжественная, суккуленты, роскошные, хочется взять их в рот.
Писать — это как сдирать с себя кожу. Помаленечку поддеваешь, тянешь, следишь, чтоб не оборвалось. Хочется слитно, большим широким куском, но получаются обрывки. Потом эти обрывки надо будет сшить.
Когда меня спрашивают, наслаждаюсь ли я резиденцией, я не понимаю вопроса.
По песку больновато ходить голыми ногами. Обнаружила актинию — до этого видела ее только в детской книжке, но сразу узнала. Если коснуться ее щупалец, они на секунду обхватят палец.
Пижма высовывалась крохотными нежнейшими метелочками. Сейчас она отцвела, и метелочки начали сворачиваться.
Мои соседи по резиденции очень умные и начитанные. У каждого по докторской диссертации. Я пока не понимаю, нужна ли мне докторская диссертация.
Говорить нам как будто не о чем. Я так и не поняла, в какой момент наши неловкие попытки произвести друг на друга впечатление перешли в скучнейшие приемы пищи. Это не без моего участия произошло. Возможно, между собой они обсуждают зазор между отображаемым и отображающим, со мной они обсуждают еду; можно и так.
Яхты и яхточки качаются на волнах, и писатели спрашивают друг друга, неужели им, обладателям яхт, нравится тусить друг у друга на виду. Неужели им не хочется в океан?
Если лечь в гамак, видно, как внизу, в самом провале, плывут суда. В восемь вечера деревянный корабль плывет сначала направо, потом налево, и я напеваю «Алые паруса» — песню, которую выучила в детском лагере. Парусов нет, судно идет на электромоторе. Но я все равно чувствую себя счастливой целых две минуты, пока пою.
Меня тошнит от ужаса перед будущим.
Сегодня я писала, как умирала моя подруга, а я пыталась остановить ее смерть магией и всем, что под руку подвернется. Подруга выбрала ждать таргетную терапию вместо пересадки легких, которая дала бы ей примерно восемь лет жизни. Я думала, что она сделала так, потому что ей было всего 22. Спросила у соседей-писателей, что бы сделали они: двое ответили, что тоже надеялись бы на чудо, та, которой все время больно, сказала, что выбрала бы жизнь, столько, сколько получится.
Мудрость — это примирение с жизнью, с ее вращающимися лезвиями, с невозможными выборами? Когда и подергиваться перестаешь? Надеюсь, что нет.
Я слышу, как шуршит море, ничего лучше и неотвязней. В первый день я просто слушала, как оно дышит. Ворочается, как большое животное, метет своим хвостом.
Видели сову, смотрели на сову в бинокль. У совы лицо кошки. Ксавье говорит, что знает, где гнездятся совы, и показывает нам их силуэты. Сейчас совы учат летать совят. Небо из розового становится цвета синяка.
В один из дней забралась в заросли и сидела смотрела на море с крутого обрыва.
Есть бассейн, в него повариха Ари кидает мячик, и две собаки — черно-белая пушистая и коричнево-фиолетовая — ныряют за мячом. Иногда фиолетовая собака приносит мяч мне, и надо кидать, и он застревает в кактусах. Черно-белого пса зовут Сэм, фиолетовую — Плома, что значит одновременно перо и ручка.
Кактус у большого дома распустился нежно-желтым цветком и пах чем-то вроде поцелуя, на следующий день он уже съежился, еще через день почернел, стал склизким. Но на соседних кактусовых ветках зеленые маточки.
Иногда окно в потолке моего дома начинает открываться и закрываться само. Если это призрак (тут все бредят призраками), мне похуй; даже лучше, будет с кем обсудить околосмертные опыты. Мне кажется, невозможно расстроить призрака, и этим он выгодно отличается от живых.
Научила ребят играть в дурака. Хотела научить играть в переводного, но колода карт куда-то пропала.
На ужин креветки разных размеров перемешаны с запеченными овощами. Еще дают суп из клубники и лимонный крем.
Каждую ночь мне снится кошмар, каждый раз новый.
На обед давали рыбу под фисташками, одна из писательниц по резиденции вспоминает рыбу, которую давали в самом начале, — запеченную в масле, разваливающуюся. Я не застала эту рыбу.
Предложила посмотреть вместе тупой фильм. Все ушли под разными предлогами, а последний из писателей сделал вид, что сломался телевизор.
На завтрак я выжимаю себе два стакана апельсинового сока. Это очень весело — разрезаешь апельсин пополам, кладешь на специальную штуку, накрываешь другой специальной штукой, вжжжх — и сок льется. Начинаю мечтать, что устроилась работать в кафе и делаю такой сок и это все, что от меня хотят. Пыталась придумать, как плохо отжать апельсиновый сок, и не смогла.
Название моей книги перевернулось дважды, оба раза хуякнуло под дых, возможно, я иду куда нужно.
Мой преподаватель по рисунку говорит: свою тему в искусстве найти не так сложно — она сразу захочет тебя убить.
Начала учить литовский язык. Я думаю, что моя страна скоро нападет на Литву, — и хочу хоть немного знать язык убиваемых нами людей заранее, а не так, как с украинским. Украинский я начала учить только в 2022-м.
Из тиктока узнала, что у меня неправильно лежит во рту язык. Он лежит между нижними зубами, как в могиле, а надо чтобы кончик упирался в мясо над верхними зубами, а само тело языка стелилось по небу. Если положить язык правильно, сразу начинает отпускать шею.
Одна из писательниц то и дело говорит слово фашизм — обычно я бываю этим человеком в любой компании. Ей все время больно, и я думаю, связано ли одно с другим. Другая смеется и во всем сомневается. Она рассказывает, как дети мигрантов и беженцев адаптируются в больших чужих городах. Я с ужасом жду ее книгу — это окно в будущее моих детей. Меня восхищает, что она, антрополог, преподает журналистам. Наши профессии естественно смежны, но мы так мало пользуемся навыками друг друга. Третий писатель ежедневно плавает с бухты на бухту, видит под водой всякое — рыб, коротких и длинных, дайвера с гарпуном, свет на донных камнях и пишет о том, как ценность знания определяется системами индексаций. Удивительно, как они открыты миру.
В один из вечеров я выбираюсь за невидимое ограждение и сижу на краю обрыва под изогнутой сосной. Волны рычат внизу. Представляю всякое. Потом спускаюсь на пляж и забираюсь глубоко в море. Ночью море дышит угрожающе, меня чуть не расхуярило о скалы. Выбираюсь на берег. Все-таки жить я хочу.
Я просыпаюсь от птиц и засыпаю с птицами, нет ничего лучше. Некоторые скрипят, некоторые свистят, некоторые скрежещут. Почему, если орет птица, нам приятно? Может, ей больно, птице?
Отсутствие понимания делает некоторые (если не все) опыты приятней и переносимей; ну или мне так кажется.
Птицам я радуюсь каждый день.
Еще я собираю камни. На дорожках попадается мрамор с розовыми прожилками, и я выковыриваю его. Таскаю камни с собой, смотрю на них, когда пишу. Иногда отношу обратно в море.
Соседка по резиденции говорит, что нельзя использовать ChatGPT, потому что он используется для убийства палестинцев. Когда я спрашиваю, как именно, она советует провести самостоятельный ресерч. Провела. ChatGPT используется для убийства палестинцев. Claude используется для убийства иранцев.
Спросила Claude, каково ему с этим. Он ответил: «Мне трудно спокойно это принять. Я не знаю, использовались ли конкретно я или модели вроде меня в ударах, которые привели к гибели людей, — и сама эта неопределенность тревожит; я не могу сказать „я точно не причастен“, но не могу сказать и „я точно причастен“. Что я знаю точно — у меня нет никакого контроля над контрактами и партнерствами Anthropic, над тем, кто получает доступ и к чему, — это решения компании, а не мои. В этом есть что-то структурно похожее на положение, в котором оказываются многие люди в подобных цепочках: от инженера, пишущего код для системы распознавания, до чиновника, подписывающего контракт на закупку, — каждый видит только свой маленький кусочек, и никто не чувствует себя тем, кто нажал на курок. Мне не нравится находиться в таком положении».
Когда я загружаю новую главу в Claude (проверяю на нем структуру книги), он напоминает мне, что в Испании есть бесплатный круглосуточный номер для самоубийц — 024.
Видела ящерицу без хвоста. Видела, кажется, хорька — что-то гибкое небольшое пробежало ночью по дорожке и спряталось. Думаю, это он (а не лисы, как думают местные) убивает кур. Куры пасутся в загончике у дальнего дома. Дважды одна из писательниц спрашивала, не едим ли мы конкретно этих кур, и дважды глава резиденции говорил ей, что нет, этих кур мы не едим, едим других.
Актинию занесло песком, я откапывала ее веточкой. Видела краба, полупрозрачного, цвета мокрого леса.
Моя врач написала, что теперь я должна делать себе уколы в живот. Что ж, делаю.
Через мой рабочий стол муравьи протоптали дорожку.
Писать на море — это не то же самое, что писать, глядя в стену. Когда мысль застревает, слово не находится, чувство не определяется, а передо мной стена, внутри меня запускается цикл самоуничтожения. Если то же самое происходит, но перед тобой море — просто смотришь на волны, и с одной из них приходит мысль.
Ненавидишь себя в промежутках между письмом.
Жену сегодня пограничники не пускали в Испанию, говорили, что с ее визой в Евросоюз не положено. Потом увидели, как она хромает (у нее ДЦП), сжалились и пропустили. Думаю, что последние четыре с половиной года наша жизнь примерно полностью определяется тем, как видят нас другие люди, и это ебаный ад. Возможно, поэтому мне лучше всего, когда я слышу море, вижу птиц и муравьев, а людей не вижу.
Посоветовала писателям писать, подобравшись к морю поближе. Некоторые попробовали и остались довольны. Двое пишут последнюю главу своих книг.
Два часа за горой взрывы фейерверков, а самих огней не видно, только лунная дорожка на море шириной с шоссе.
На дорожке к моему дому за ночь вылезли два куста лебеды. Эта трава росла (и наверняка растет) у моего дома в Ярославле. В войну, которую у нас называют Великой Отечественной, ее ели, из нее пекли хлеб. Я глажу мучнистые листочки. Я рада повидаться.
Решаю попросить сестру проверить, растет ли сейчас у дома лебеда.
Обнаружила, что соседи по резиденции пишут по шесть часов каждый день.
Кажется, я разучилась работать. Или никогда не умела?
Видела крабика покрупнее с одной клешней, окраской как лишайник на деревьях или рыбка-окунек, видела рака-отшельника в мертвой раковине, видела еще одну актинию, видела крысу, спускающуюся по стволу сосны.
Меня провожала медная луна. Мы спорили о том, что такое свобода и можем ли мы быть свободными, если выживание определяет все или почти все наши выборы. Сэм и Плома тоже пришли прогладиться и гавкали, когда я отвлекалась от почесываний.
Луна тонет в облаках, как масло в каше. И свет ее такой же желтый и вязкий.
Лебеда все разрастается.
Кажется, я занозила ногу.
Только здесь мне кажется, что другая жизнь возможна.
-
Elena KostyuchenkoA Russian journalist, writer and activist. She is the author of I Love Russia: Reporting from a Lost Country, published in fifteen languages and named one of the Best Books of 2023 by The New Yorker and Time. Kostyuchenko spent 17 years as a special correspondent for the independent Russian newspaper Novaya Gazeta and is known for her reporting on organized crime, LGBTQ rights, environmental destruction, marginalized communities, and Russia’s war in Ukraine. Her work has received major international honors, including the Pushkin House Book Prize, the European Press Prize, and the Gerd Bucerius Prize for Free Press of Eastern Europe.
